Қазақша
Русский
ПОДЕЛИТЬСЯ
+7 (777) 001 44 99
Социальные сети
Они проводят по пять часов у операционного стола, принимают десятки пациентов за ночь, работают молотками и пилами, терпят оскорбления и продолжают дежурство после тяжелых операций. Но самым страшным травматологи называют не кровь, не физическую нагрузку и даже не массовые аварии.
Самое страшное — отвести родственника в сторону, попросить его сесть и сообщить, что близкого человека спасти не удалось. Корреспонденты Tengri Health побывали в Национальном научном центре травматологии и ортопедии имени академика Батпенова в Астане и узнала, что остается за дверями операционной.
Основной корпус здания центра травматологии был построен еще в конце 1960-х — начале 1970-х годов. И хотя оно уже далеко не новое, выглядит ухоженным. Стены покрашены, в помещениях чисто.
За этими дверями ежедневно восстанавливают сломанные кости, заменяют разрушенные суставы и делают всё, чтобы помочь людям заново встать на ноги.
Во время нашего визита в отделении травматологии, в котором работает травматолог-ортопед Касым Асканов, были заняты 35 из 40 коек. Примерно половина его пациентов — люди старше 70 лет.
Они часто поступают в больницу после бытовых травм — пожилой человек может упасть дома и на долгое время стать пациентом травматологов. То, что для молодого — ушиб, для людей старшего поколения — перелом, срочная операция и месяцы восстановления.
Врач рассказывает, что в одной из палат лежит 90-летняя женщина. Она как раз упала дома, сломала бедро. Асканов хорошо помнит ночь, когда пенсионерку доставили в центр.
В ту пятницу врач заступил на дежурство в четыре часа дня. Практически сразу его вызвали в приёмный покой. Он принимал пациентов. Освободиться удалось около восьми вечера, но и после этого отдохнуть не получилось — его вызвали в операционную.
Операция завершилась около часа ночи, а в пять утра доставили ту самую 90-летнюю пациентку, которая упала дома и сломала бедро. И это стандартный рабочий день травматолога.
Пять дней в неделю врачи работают в отделении, затем остаются на дежурства. У Асканова их бывает до восьми в месяц. В будни — ночные, в выходные — суточные.
За работу врача высшей категории предусмотрен базовый оклад около 340 тысяч тенге. Доход увеличивают ночные и суточные дежурства, выплаты за вредность, работу с рентгеновским оборудованием, праздничные смены и выполнение плана.
Чтобы зарабатывать больше, врачу нужно брать дополнительные дежурства, которые отнимают время, необходимое для сна, семьи и восстановления.
"Если бы зарплата была хорошей, я мог бы брать не восемь дежурств, а, например, три. Тогда у меня оставалось бы свободное время", — объясняет Асканов.
При этом объем работы невозможно заранее равномерно распределить. В один месяц пациентов меньше, в другой — больше. И никогда не предугадаешь, какой окажется смена. Одна это будет операция за день или пять.
Единственное, что остаётся стабильным: летом чаще поступают пострадавшие в авариях, велосипедисты и самокатчики. Зимой к ним добавляются люди, поскользнувшиеся на скользких дорогах и тротуарах.
Первый гололёд — всегда резкий наплыв пациентов. Касым Асканов вспоминает, как два года назад за одно дежурство через отделение прошли 163 пациента. Обычно их бывает около 70.
Коек в отделении 40 — что летом, что зимой. Если идёт большой поток пациентов, а свободных мест нет, врачи оценивают состояние уже прооперированных пациентов.
Тех, кто стабилен, могут раньше выписать под наблюдение поликлиники. Остальным пытаются найти места в соседних отделениях. Закрыть двери и объявить, что больница заполнена, травматологи не могут.
Со стороны работа хирурга часто выглядит как набор точных движений. Но травматология требует ещё и физической силы.
В операционной используют специальные молотки, пилы и рашпили — инструменты, которыми формируют место для установки импланта. Врачам приходится поднимать и перекладывать пациентов, удерживать конечности, вправлять кости и часами стоять у операционного стола.
Чтобы поддерживать форму, врачи ходят в тренажерный зал. Но подготовиться ко всему невозможно. Можно укрепить мышцы, научиться работать инструментами и привыкнуть к ночным дежурствам, но нельзя заранее узнать, сколько пациентов поступит сегодня и с чем придется столкнуться.
Как будущие врачи выбирают эту не самую простую специализацию? Врач травматолог-ортопед высшей квалификационной категории, заведующий отделением травматологии № 2 Александр Степанов пришёл в профессию из общей хирургии. Окончательный выбор он сделал уже во время практической подготовки.
"Когда во время учебной практики началась травматология, я втянулся. Это тоже хирургия, только она немного отличается от общей. И я почувствовал, что это моё, моя сфера, когда перешёл непосредственно к практике", — поделился Степанов.
Отделение, которым он руководит, проводит около тысячи операций в год.
Александр Степанов говорит, что пациент видит лечащего врача и хирурга и может думать, что всё сделали один-два человека.
"На самом деле за результатом стоит огромный труд многих специалистов. Медицина — это командная работа, просто она не всегда видна", — подчёркивает врач.
В тени остаётся команда, без которой операция была бы невозможна: лаборанты проводят исследования, терапевты оценивают состояние человека, анестезиологи отвечают за наркоз, медсестры готовят все необходимое, реабилитологи помогают пациенту снова начать двигаться.
Но даже идеально проведённая операция не означает, что человек сто процентов полностью восстановится. По словам Степанова, хирургическое вмешательство — лишь половина результата.
Недостаточно установить протез пожилому человеку, который, скажем, сломал бедро. Сначала нужно сделать всё, чтобы он как можно раньше смог садиться, затем поставить на ноги и помочь снова начать ходить. Долгая неподвижность — риск новых осложнений.
"Можно идеально провести операцию, а в итоге получить плохой результат, если человек не занимается восстановлением и не выполняет рекомендации. Операция — это 50 процентов успеха", — отметил Александр Степанов.
В старом здании травмпункта, где ждут помощи люди с переломами, вывихами, порезами и ушибами, тесно.
В небольшом помещении пациенты спорят из-за очереди, требуют принять их раньше и переносят раздражение на медиков. По словам Асканова, с грубостью врачи сталкиваются практически каждый день.
"Даже если человек нетрезвый, ругается или матерится, он все равно пришел с травмой, и в первую очередь мы думаем о том, что ему нужно помочь. Поэтому на многое мы закрываем глаза", — рассказывает врач.
Особенно тяжело по ночам и в выходные. Ближе к четырём-пяти утра в травмпункт едут посетители ночных клубов. Бывает, что они ведут себя шумно: кричат, спорят и будят пациентов, которые лежат этажом выше.
Иногда словесная агрессия превращается в физическую. Асканов вспоминает пациента, который во время первичной хирургической обработки раны схватил медицинские ножницы и ударил ими врача в голову.
Ранение оказалось неглубоким, но мало ли чем это могло закончиться, например, ножницы могли попасть в глаз.
Обращаться в полицию после каждого конфликта врачи готовы не всегда. Это новые объяснительные, разбирательства и поездки в отделение, на которые нужно находить время между операциями и дежурствами.
Иногда проще промолчать и спокойно вернуться к работе.
Почему пациенты проявляют агрессию?
Александр Степанов связывает часть конфликтов с тем, что ожидания пациентов не совпадают с возможностями отделения.
"Каждый хочет внимания: чтобы медсестра от него не отходила. Но постоянно находиться рядом с одним человеком невозможно — на дежурстве две медсестры, а пациентов — десятки", — объяснил он.
Помогают врачи даже тем, кто несколько минут назад их оскорблял. Казалось бы, именно это должно быть самой тяжёлой частью профессии.
Но врачи отвечают иначе.
Массовое ДТП, десятки поступивших за несколько часов, оторванные конечности — все эти это требует мгновенной реакции и огромной концентрации.
Пока человек жив, у врача есть чёткие задачи: остановить кровотечение, провести обследование, прооперировать...
"Массовая авария — не самое страшное. Да, придётся бегать и помогать 15–20 людям одновременно. Страшно, когда человек умирает, а ты понимаешь, что уже ничем не можешь ему помочь", — признаётся Степанов.
Особенность травматологии в том, что несчастье почти всегда приходит внезапно.
Человек выходит из дома, едет на работу, поднимается по лестнице. С ним всё в порядке. Он здоров и не готовится к госпитализации, не прощается с близкими и не предполагает, что через несколько часов окажется в операционной.
"Вы живёте, всё идёт, как обычно, а потом что-то ломаете — и всё меняется на 180 градусов. После операции невозможно восстановиться за неделю или две. Может понадобиться три-четыре месяца, иногда полгода. А бывает, что человек уже не возвращается к той жизни, которая у него была до травмы", — говорит Степанов.
Касым Асканов вспоминает мальчика двух-трёх лет, на которого дома упал телевизор. Малыша привезли в травматологический центр без сознания, но он ещё дышал. На глазах врачей его состояние ухудшилось. Медики вызвали реанимационную бригаду, но спасти ребёнка не удалось.
Другого пациента, взрослого мужчину, получившего огнестрельное ранение везли в центр травмотолгии около 50 километров на обычной машине. Доставили его в крайне тяжелом состоянии. Врачи боролись за его жизнь, но было уже поздно.
После этого наступает момент, к которому, по словам травматологов, невозможно привыкнуть: нужно выйти к родителям, супругу или детям пациента и произнести то, чего они меньше всего ожидали услышать.
Врачей обучают коммуникативным навыкам еще в университете. Они знают основные правила: не сообщать о смерти на ходу и при посторонних, попросить человека присесть, говорить прямо, но бережно.
Но теория — это одно, а практика — совершенно другое.
"Говорить родственникам, что их близкого больше, всегда очень сложно", — не скрывает Касым Асканов.
Иногда близкие отвечают: "Мы думали, вы справитесь". Врач понимает их реакцию, но должен принять и собственное бессилие. В центре есть психолог, к которым могут обращаться и врачи, но они говорят, что времени на то, чтобы помочь самим себе и обратиться за помощь, как правило, нет.
Какой бы тяжёлой ни была смена, врачи не могут уйти домой — в приёмном покое всегда остаются пациенты, а на операцию готовят следующего человека...
Врачи говорят, что особенно сложные решения связаны с пожилыми пациентами. Перелом шейки бедра опасен не только самой травмой. Если человек останется лежать, неподвижность может привести к тяжёлым осложнениям.
Но у людей старшего поколения часто есть заболевания сердца, сосудов и других органов, из-за которых повышаются риски операции и наркоза. Приходится взвешивать "за" и "против".
"Мы предупреждаем родственников и объясняем: если не оперировать человека и оставить его лежать, может стать ещё хуже. После у него появляется шанс снова встать на ноги. Но что может произойти во время операции, никто не знает. Организм не машина. Невозможно предугадать, как он себя поведет", — рассуждает Асканов.
В центре есть технологии, которые еще несколько десятилетий назад казались невозможными. И это увеличивает шансы пациентов даже с самыми сложными травмами.
Руководитель Республиканского центра эндопротезирования Алексей Белокобылов занимается заменой суставов около 30 лет. В его отделении устанавливают искусственные тазобедренные, коленные и плечевые суставы.
Он объясняет, что на начальных стадиях артроза человеку может помочь консервативная терапия. При третьей или четвертой стадии разрушения суставов операция часто становится единственной возможностью вернуть их подвижность.
"Благодаря протезированию и новым технологиям человек получает вторую, активную жизнь", — говорит Белокобылов.
Каждому пациенту протез подбирают отдельно. Врачи изучают рентгеновские снимки или результаты компьютерной томографии, оценивают состояние связок и плотность костной ткани.
В центре работают два хирургических робота. Они помогают точнее рассчитать положение импланта и установить его. Врач подчёркивает, что имплант подбирают под кость, а не кость подгоняют под него.
Травматолог Александр Степанов говорит, что даже самые современные технологии не заменяют врача.
"Робот — это помощник, такой же инструмент в руках хирурга, с помощью которого можно точнее установить протез. Нет такого: включили робота, и он самостоятельно провел операцию", — объясняет врач.
Современные роботы находятся в здании, построенном более полувека назад. Около 15 лет назад рядом с ним появился новый корпус центра травматологии с операционными и реанимацией, однако часть отделений и травмпункт продолжают работать в старом.
Когда Степанов начинал работать, в небольшой палате могли лежать по шесть пациентов. Тогда это считалось нормальным. Теперь люди хотят тишины, личного пространства и возможности восстанавливаться в более комфортных условиях.
"Одно дело — лежать одному или вдвоем, другое — вчетвером, когда кто-то рядом храпит или громко смотри видео на телефоне, и ты не можешь выспаться. Это не решающий фактор, но результат лечения складывается из множества таких кирпичиков", — отмечает врач.
Врачи говорят, центру хватает современного оборудования. Специалисты ездят на конференции, обмениваются опытом с коллегами из разных стран и считают, что по уровню операций не уступают ведущим зарубежным клиникам.
Главная нерешённая проблема — само здание.
"Мы давно мечтаем о новом корпусе и ждем, когда это произойдет. Это наша больная тема", — поделился Алексей Белокобылов.
Травматологи не называют себя героями. Они рассказывают о дежурствах, операциях и смертях спокойно, как о работе, которую кто-то должен выполнять.
Именно это спокойствие иногда сильнее всего показывает цену профессии.
Здесь умеют заменить разрушенный сустав, собрать сломанную кость и помочь человеку снова сделать первые шаги. Здесь работают два робота, способные повысить точность операции. Но нет технологии, которая могла бы облегчить врачу разговор с семьей погибшего.